О несбывшемся счастье Льва Гумилёва и Очирын Намсрайжав

Коней отбивал я и верным их роздал,

Я много добычи в Китае достал;

Но где та добыча, то ведомо звездам

С коней и добычи я счастлив не стал.

Но ныне стою я при счастье на страже,

Я длинное к юрте приставил копье —

В ней карие очи моей Намсрайжавы.

В ней черные косы, в ней счастье мое.

В далеком 1993 году мне выпало встретиться с удивительной женщиной. С высоты прожитых лет понимаешь, что в жизни бывает не так уж много по-настоящему значимых встреч, память о которых остается с тобой навсегда, какими бы мимолетными они ни были.

Это зависит от масштаба личности, с которой свела тебя судьба, и если встреча коротка, то после коришь себя, что не бросила все дела, чтобы провести хотя бы немного больше времени с этим человеком. В журнале «Вестник Арьяварты», где были опубликованы ее воспоминания, в биографической справке о ней написано как об известной деятельнице международного женского движения.

Она родилась в Монголии, но почти 20 лет прожила в Советском Союзе, в наиболее тяжелое для страны историческое время, период Второй мировой войны и сталинских репрессий. После войны возвратилась в Улан-Батор, работала на государственной службе, способствовала развитию дипломатических отношений с Японией и Китаем. Она хорошо знала многих представителей российской интеллигенции, среди которых были высокие советские руководители, крупные ученые и дипломаты. Ее связывала дружба со Львом Николаевичем Гумилевым, Анастасией Ивановной Цветаевой, Юрием Николаевичем Рерихом, Ниной Петровной Туполевой (женой брата известного авиаконструктора).

Ее звали Очирын Намсрайжав, но она представлялась Иной Очир, понимая, сколь трудно произнести с непривычки ее имя. Ина выглядела значительно моложе своих 78 лет, с аккуратным сессоном, в элегантном брючном костюме. Отнюдь не бабушка, но дама. Столь же безупречными были ее речь и манера держаться — с каким-то врожденным аристократизмом, при этом ни грана холодности. Впрочем, формула «аристократизм духа», как мне кажется, складывается из таких составляющих как доброта и высокая культура. Она удивительно просто держалась, и потому с ней было легко общаться, совершенно не чувствуя разницы в возрасте. «Мои родственники — Бимбаевы», — сказала она при знакомстве. К своему стыду, я ничего не знала тогда об этой знаменитой семье.

Академик Бямбын Ринчен приходился ей зятем — хурай аха. Что касается происхождения самой Ины Очир, оказалось, что она аларская бурятка — сестра известного деятеля революционного движения Александра Очирова (Оширова). Внук Ринчена, Дэнзэн Барсболд пишет о семье своей бабушки (старшей сестры Намсрайжав) следующее: «Моя бабушка Радна происходит из богатой сибирской семьи. Ее дед Анатоль Щегловски был поляком, сосланным в Сибирь за участие в польском восстании. Он женился на бурятке и поселился в Иркутской губернии.

Его сын, Иван Анатольевич, стал богатым крестьянином и одним из первых в Сибири заказал трактор из США в 19 веке. Согласно архиву бабушки, будущий русский царь, цесаревич Николай останавливался в доме Ивана Анатольевича во время своего путешествия в Японию в конце 1890-х гг. Радна жила в Англии и Франции, но большую часть жизни провела в Монголии. Она была высокообразованной женщиной, в совершенстве владела русским и английским языками, и уже в пожилом возрасте начала изучать немецкий».

На заре туманной юности

В 1929 году, будучи 14-летней девочкой Намсрайжав приехала в Москву, к старшему брату, который работал тогда в Восточном отделе Коминтерна. Намсрайжав поступила в Московскую опытную показательную школу № 5 имени М.И. Калинина на Старом Арбате, где ей довелось учиться вместе с племянником В.И. Ленина — Виктором Ульяновым и сыном Марии Кудашевой (жены Ромена Роллана). «В школу приходила сестра Владимира Ильича, и мы говорили племяннику Ленина: «Витя, к тебе тетя пришла» — рассказывала Ина. Помнила она и Л.Д. Троцкого и Н.И. Бухарина, приходивших к брату по делам: «Мы жили в то время «по Троцкому», Сталин тогда еще не появился. И Троцкий владел умами молодежи.

Мы часто видели его на площади. Тогда же всё было просто. Не было никакой охраны. Как и все люди, так называемые вожди просто ходили по улицам».

Судьба же Александра Ивановича Оширова, брата Намсрайжав, на мой взгляд, требует отдельной книги. Его архив был недавно выставлен на аукцион Домом антикварной книги в Никитском. Приведу лишь несколько наименований этого лота, который просто взывает к нашим республиканским архивам («я должен быть в Бурятии!»):

— Письмо из Центральной Контрольной Комиссии РКП(б) с грифом «Совершенно секретно» за факсимильной подписью Е. Ярославского о том, что «В ЦКК имеется обвинительный материал против Вас [А.И. Оширова] в отношении белогвардейского прошлого (при Колчаке). 1925 г.

Документ с грифом «Секретно» об освобождении т. Оширова от исполнения обязанностей представителя ИККИ во Внутренней Монголии (по болезни) с откомандированием его в распоряжение ЦК ВКП(б). 1927 г.

— Заграничный паспорт на имя А.И. Оширова с многочисленными визами. 1925 г.

Удостоверение А.И. Оширова о том, что он является референтом Восточного отдела Коминтерна. 1925 г.

— Автобиография А.И. Оширова. 1927 г.

— Документ с грифом «Совершенно секретно» касательно организационного плана и ориентировочных денежных расчетов по разведывательной операции на территории Внутренней Монголии. Подписан А.И. Ошировым. 2 л. 1931 г.

— Донесение ЦК НРП Внутренней Монголии от А.И. Оширова с грифом «Совершенно секретно» касательно положения дел в Китае. Б.г.

— Личное дело А.И. Оширова.

— Две тетради записей А.И. Оширова касательно положения дел в Китае. 1926 г.

В середине 1930-х годов Оширов был убит в Китае. Вскоре после политического убийства брата, Намсрайжав в 1936 году поступила в специальную аспирантуру для монголов при Академии Наук в Ленинграде. «В то время президентом Академии наук был Владимир Леонтьевич Комаров. Он же возглавлял Монгольскую комиссию и часто с нами встречался. Вообще тогда было очень много замечательных ученых. Например, Казакевич — видный монголовед. Цыбен Жамцарано жил в Ленинграде, мы его очень хорошо знали, часто бывали у него. Зоя Лебедева, геолог, Петр Стенгачковский, Иван Петрович Рачковский, известные ученые того времени, Александр Николаевич Самойлович, директор Института востоковедения…»

«И книга стала нашим Галеотом!..»

В библиотеке Института востоковедения Намсрайжав познакомилась с будущим известным учёным, а тогда просто студентом Львом Гумилёвым. Вспоминала она об этом так:

«Однажды в каталоге я обнаружила книгу «Черная вера или шаманство у монголов и другие статьи Доржи Банзарова»

, изданную в 1891 году под редакцией Г.Н. Потанина. Мы были наслышаны об ученом Доржи Банзарове, окончившем в 1847 году Казанский университет, но никогда прежде книгу его в руках не держали, в Монголии этой книги не было.

И я решила ее переписать. И вот, когда я сидела там и переписывала, пришел как-то Лев Гумилев. Тогда он был молодым, красивым сероглазым юношей. Увидел меня и говорит:

«Вы переписываете книгу? Я учусь на историческом факультете университета и тоже очень интересуюсь историей Монголии. Эту книгу я знаю, читал… Когда вы думаете закончить?»

Я ответила: «Ну, думаю, что скоро». Он тоже каждый день приходил в библиотеку, мы с ним всегда разговаривали и прогуливались около университета.

Мы гуляли по Университетской набережной, как-то раз даже посетили Кунсткамеру. Ходили по каким-то улочкам, вспоминали Достоевского, может быть, он тоже по этим улицам ходил… Много говорили о Пушкине, так как приближалось столетие со дня его смерти. И однажды (это было в ноябре 1936 года) Гумилев мне сказал: «Вы знаете, я очень влюблен в вас…». А я была молодая, глупая, и отвечала, что не знаю, можно ли это… Что мы занимаемся здесь марксизмом-ленинизмом, русским языком. Я не знала, что ему сказать.

А он повторил:

«Я люблю вас, Намсрайжав, и пишу поэму о вас. Посвящение к поэме пошлю вам по почте»

. Вскоре я получила это «Посвящение». Мы жили тогда на Петроградской стороне, в Доме аспирантов Академии наук. И Гумилев прислал мне туда письмо, точнее, пакет со стихами. К сожалению, они не сохранились. В апреле 1938-го при аресте моих близких всё было конфисковано, в том числе «Посвящение» к поэме Льва Гумилева и мой портрет, который написал русский художник Василий Беляев в 1932 году в Москве».

Это посвящение к поэме «Похищение Борте», к счастью, сохранилось. Сохранился также фотопортрет Намсрайжав, 1950 года, дающий представление о том, какой она была в молодости. С черно-белого снимка на нас смотрит удивительное ее лицо, которым хочется любоваться бесконечно — мягкий овал, обрамленный густыми волосами и пушистым мехом шапки, лучистые глаза и необыкновенно обаятельная добрая улыбка. Неудивительно, что Лев Гумилев после встречи с ней потерял покой:

Чтоб навек не остаться угрюмым.

Чтобы стать веселей и нежней,

Чтобы впредь ни минуты не думать

О прекрасной татарской княжне,

Чтобы пенье моё и томленье

Неожиданно вспомнила ты,

Возвращаю тебе отраженье

Чужеземной твоей красоты.

Вскоре Гумилева арестовали. В то время он был на четвертом курсе.

Сороковые, роковые…

Я помню, дело было в Ташкенте, мы ехали вечером в трамвае, и вдруг Ина абгай, увидев журнал в руках одного из пассажиров, сказала:

«Сейчас до нас журналы из России не доходят, и я лишь недавно узнала, что Анастасия Ивановна умерла»

. И через секунду уточнила: «Цветаева».

При виде моих округлившихся глаз, она объяснила, что познакомились они на Дальнем Востоке во время войны. Намсрайжав как иностранка была направлена туда ОВИРом, а Анастасия Цветаева отбывала срок в Дальлаге. «Мы с ней очень дружили. Встречались ежедневно, летом и осенью подолгу сидели за зданием школы, где никто не мог нас обнаружить.

Во время Второй Мировой войны мало кто был знаком с творчеством Марины Цветаевой. Анастасия Ивановна рассказывала об их детстве, юности, как они вдвоем читали в унисон стихи Марины, какие люди тогда их окружали, как они бывали в Коктебеле у Максимилиана Волошина, как Марина познакомилась там с Сережей Эфроном…», — вспоминала она.

Анастасия Ивановна отдала Намсрайжав на хранение тетрадь с ранними стихами Марины Цветаевой, со словами:

«Ведь кто-то когда-то будет же читать стихи Марины!». Вскоре после возвращения Анастасии Цветаевой в Москву, Намсрайжав выслала ей эту тетрадь, за что А. И. была ей очень благодарна.

Намсарайжав и Анастасия Цветаева.

Помню, меня поразило, что рассказывая о том, как они встречались в Москве и вспоминали жизнь в Известковой и Тырме, Ина сказала, что они много смеялись, как будто речь шла не о ГУЛАГе, а о беззаботном отдыхе на приморской даче: «Во время войны все испытывали большие трудности с едой, с хлебом, летом мы питались лебедой… Нина Петровна Туполева давала нам рыбные кости, а мы варили из них суп!

Потом, вспоминая все это мы так смеялись!». Воистину, нет иного средства выжить в нечеловеческих условиях, чем чувство юмора и способность посмеяться над собой.

«В Москве Анастасия Ивановна ходила в таком старинном салопе — где-то нашла в своих сундуках. И поэтому, когда мы с ней ходили вместе, все на нас страшно смотрели. Она была очень веселым человеком и всегда смеялась, что мы обе так странно выглядим несовременно, а я еще и не по-русски. В одну из наших встреч в Москве Анастасия Ивановна подарила мне алюминиевый крестик, может быть, работы лагерного умельца, я его свято храню».

Марина Цветаева в 1916 году посвятила маленькому Льву Гумилеву стихотворение: «Имя ребенка — Лев, матери — Анна», с пророческими строками, ставшими эпиграфом его судьбы:

«Бог, внимательней. За ним присматривай: Царский сын — гадательней. Остальных сынов. Рыжий львеныш. С глазами зелеными, Страшное наследье тебе нести! Северный Океан и Южный. И нить жемчужных. Черных четок — в твоей горсти!».

Спустя четверть века, его возлюбленная, «прекрасная татарская княжна», встретит в лагере сестру Марины. В 1976 году, в письме Гумилеву Намсрайжав расскажет о встречах с Анастасией Ивановной в Москве, и о том, что та ласково называла его Лёвушкой. Бывают странные сближенья…

Меня считали шпионкой…

В Монголию Намсрайжав вернулась в 1947 году. Гнетущую атмосферу шпиономании и всеобщей подозрительности в условиях сталинизма прекрасно иллюстрирует следующий отрывок из ее воспоминаний: «Был у нас горком — городской комитет партии. Я, конечно, была беспартийной. Так вот, секретарь горкома при всех заявил: «Она шпионка, с ней надо быть очень осторожным». Мне открыто это передали. Я пошла к нему и как стукну кулаком по столу!

Поскольку я давно в России жила, то усвоила эту русскую привычку! Он сразу же обеспокоился и спрашивает:

«Что с вами?» Я говорю: «Почему, зачем вы, секретарь горкома, говорите обо мне, что я шпионка? Откуда вы это знаете?» Он, конечно, отрицал, что говорил, но я настойчиво требовала ответа, ведь мне надо было где-то работать… И так продолжалось много лет. Даже когда я работала в МИДе, всё время прослушивали мой телефон. Они думали, что я этого не знаю, а я всё время слышала щелчки, когда утром в 8 часов они подключались и ночью отключались. Но о чем я могу говорить и с кем?»

Надо сказать, что прекрасное образование и знание иностранных языков сделали Намсрайжав незаменимым специалистом в МИДе Монголии. Она трудилась переводчиком и преподавала русский язык дипломатам, а затем её направили на работу в Посольство Монголии в Китае. Ей довелось побывать в нескольких странах мира – Дании, Германии, Болгарии, Великобритании и Израиле.

Намсрайжав хорошо знала Юрия Николаевича Рериха (она произносила это имя на немецкий манер — «Рёрих»), русского ученого-востоковеда, сына замечательного художника. Ина и монгольский ученый и писатель Дамдинсурен переписывались с ним. А встретиться им довелось летом 1958 года, когда Юрий Николаевич приехал в Монголию. «Юрия Николаевича сопровождал доктор Бира, которого я мало знала. Юрий Николаевич говорит, что очень рад меня видеть, получал мои письма, спрашивает, получала ли я его письма. Я говорю: «Да, да, спасибо большое».

Юрий Рерих

В то время, знаете, как всё было, я страшно боялась. Он же пришел не один, а с Бирой. Потом Юрий Николаевич спрашивает: «Скажите, пожалуйста, а когда арестовали профессора Жамцарано?» Боже мой! Я всё это знала, всё помнила, это был 1937 год, 4 августа. Но я так боялась этого Биры, что ничего не могла сказать и только неопределенно отвечала: «Да, кажется, в таком-то году…».

Тогда Юрий Николаевич спрашивает: «А Николая Николаевича Поппе вы знали?» Конечно, я его очень хорошо знала. Он приглашал меня в театр, мы с ним ходили.

Он был коллаборационистом и ушел из Калмыкии вместе с немцами. Это был очень приятный человек, несмотря на то что он ушел. И как ученый — тоже выдающийся. Но на вопрос Рериха я не стала говорить о Поппе, сказала только: «Вы знаете, я точно не помню». Тогда это было очень страшно. А Николай Николаевич всегда мне посылал приветы через Дамдинсурэна. Когда он жил в Америке, письма-то приходили, и он всегда писал: «Передайте привет…» Ну и я, конечно, просила Дамдинсурэна передавать ему приветы от меня. Вот Юрий Николаевич меня всё спрашивал, кого, где, когда арестовали. А я тогда ничего ему не могла сказать, абсолютно ничего. Он, наверно, удивлялся, что я вот так ничего не говорю, а всё молчу. Я ведь не знала, кто такой этот Бира, а тогда все мы ходили под одним Богом. Да что там говорить об этом… Обо мне и так писали. Потом я встретила Рериха в 1960 году.

Так получилось, что вдруг послали делегацию монгольских женщин в Копенгаген на какой-то Конгресс. Возвращались мы через Москву. Туда как раз приехал с визитом Самбу Жамсарангийн, председатель Президиума Великого народного хурала МНР, и для него организовали прием в Кремле. Нашу женскую делегацию тоже пригласили. Я впервые оказалась в Большом Кремлевском дворце. И там встретила Юрия Николаевича. Тогда я ему и объяснила, что при первой встрече в Монголии ничего не могла рассказать, потому что очень боялась Биры.

Юрий Николаевич удивился: «Чего же вы его боялись? Он мой ученик». Он говорил, что идет кампания против Ринчена, собирают подписи, все академики дают свои подписи против него. Считается, что он был первым диссидентом в Монголии. Ринчен переписывался со многими учеными. Юрий Николаевич сказал: «Сейчас идет сбор подписей против Ринчена, но я не подписал. Ко мне приходили…» В то время вышла «История Монголии».

И какой-то ученый, академик, сказал: «Доктор Ринчен, сейчас вышла “История Монголии”». А он молчит. «Вы читали?» А Ринчен в ответ: «Это г…!», повернулся и ушел. Академик страшно удивился. Ну, тут и началась травля.

«Вы знаете, — добавил Рерих, — я думал, что в России мне будет хорошо, но оказалось… Меня угнетает, что когда я прихожу в Институт востоковедения, то должен повесить какой-то номерок, а уходя — должен повесить другой номерок. Это меня убивает. Это ужасно! Я так хорошо жил в Калимпонге, там видны были горы… Но здесь, в России, мне очень трудно. Я думал, может быть, в Монголии несколько лучше». Я хотела ему сказать, что у нас то же самое, даже хуже, но не стала говорить. Он сказал: «Очень мне трудно… И потом, дали мне такую маленькую квартиру — книги мои не вмещаются. Я же привез сюда все свои книги, а они не вмещаются».

«Он однолюб и всю жизнь любил только вас»

Когда я думаю о страшной судьбе поколения Ины Очир и Льва Гумилева, в голову приходит одна мысль: при всей жестокости судьбы, так безжалостно разлучившей эту юную пару, можно сказать, что им, все-таки, повезло. Они выжили в этом царстве Молоха. Много лет не не получали они друг от друга никаких известий. А встретиться им удалось лишь в 1970 году в Москве. При встрече Наталья Викторовна, жена Л.Н.Гумилева, сказала Намсрайжав:

«Вы знаете, он однолюб и всю жизнь любил только вас. Знали ли вы об этом? И теперь он очень рад, что с вами встретился. Он говорил матери, Анне Ахматовой, что любит одну монголку». Ахматова спрашивала, как ее зовут, эту монголку. Он отвечал: «Ее зовут Намсрайжав». И она говорила: «Лёвушка, ну какое же это странное имя! Как же я буду его выговаривать?»

Потом Наталья Викторовна ушла, оставив их одних, и они поведали друг другу о том, что произошло с ними за прошедшие тридцать с лишним лет. Вспоминая их встречи в 1936 году, Лев Николаевич сказал: «Если бы мы тогда поженились, у нас были бы дети… Когда я вернулся в Ленинград, то много раз пытался разыскать, найти вас, спрашивал у монголов, но они ничего не говорили о вас». С некоторой обидой Намсрайжав писала, что знакомые монголы, действительно, рассказывали, что какой-то человек всё время спрашивает о ней. Она просила их дать ему ее почтовый адрес, но никто не удосужился это сделать.

Николай и Лев Гумилевы, Анна Ахматова.

В 1972 году Намсрайжав послала Гумилеву частное приглашение. Он тогда написал: «Софья Власьевна не разрешит мне приехать…» «Вы, должно быть, знаете, что это значит — «Софья Власьевна»? — уточнила Ина. — «Это Советская власть. Так и было, ему не разрешили. Поэтому мы только переписывались. 28 августа 1972-го он мне написал:

Я понял, что я заблудился навеки

В пустых переходах пространств и времен,

А где-то струятся родимые реки,

К которым мне путь навсегда запрещен».

Вторая их встреча произошла в Ленинграде в 1982 году. Гумилев жил тогда в коммунальной квартире на Коломенской улице.

«Лев Николаевич снова сожалел, что мы не поженились в 1936 году, а я слабо пыталась объяснить, что в то время нам всё равно не разрешили бы пожениться…»

— вспоминала Ина. «Он подарил мне две своих фотографии.

Это была наша последняя встреча. Но мы писали друг другу. Лев Николаевич присылал мне свои статьи и книги с трогательными надписями. На книге «Открытие Хазарии» он написал: «В память светлой встречи в 1936 г. накануне великих бед милой Намсрайжав от автора». На книге «Поиски вымышленного царства»: «Золотой зарнице Востока Намсрайжав Очир от осколка западных монголов, не забывшего доблести предков. Арслан (Лев)». На книге «Хунны в Китае»: «Восточной звезде Намсрайжав Очир. Арслан (Лев)». На всех его книгах, полученных мною, подобные надписи».

В мае 1992 года, возвращаясь из Лондона, Намсрайжав позвонила в Санкт-Петербург. Лев Николаевич был уже очень болен. Сказал: «Дни мои сочтены. Я послал Вам письмо…» В последнем письме было написано: «Я очень искренно Вас Любил. Знайте это, ибо я вижу конец. Ваш верный Арслан. Целую Ваши руки. Лев Гумилев».

Раджана Дугарова

Публикация в открытых источниках 2014 года

The post О несбывшемся счастье Льва Гумилёва и Очирын Намсрайжав first appeared on Монголия Сейчас.